листовок, брошюр, газетных полос, из кинохроники и радиопередач – доносились яркие подробности. Согласно рассказу одного из очевидцев, всю страну «наводнили фотографии трупов». Апогея пропагандистская кампания в Германии достигла в 1946 году, когда свыше миллиона человек посмотрели жуткий 22-минутный американский документальный фильм «Фабрики смерти», в котором вина за ужасы нацизма возлагалась на плечи широких масс населения[3408]. Новые подробности становились известны из мемуаров бывших заключенных концлагерей и признаний преступников, о чем тогда много писала пресса[3409].
Однако образ концлагерей в общественном сознании был еще далек от полноты. История создания и функционирование концлагерей все еще оставалась неточной, тогда как преступников в основном описывали как зверей, особенно женщин-нацисток, чьи деяния объясняли извращениями женской натуры. Увлечение журналистов этой темой достигло пика в 1947 году, когда проходил процесс в Дахау. Тогда много писали о вдове первого коменданта концлагеря, Ильзе Кох, хотя она не была эсэсовкой и играла в преступлениях второстепенную роль (впоследствии американские власти сократили ее пожизненный срок до четырех лет тюремного заключения)[3410].
Реакция обычных немцев на то, что им стало известно о концлагерях, была неоднозначной, потому что они прожили жизнь в Третьем рейхе. Некоторые продолжали отводить взгляд, занятые своей жизнью. Однако в 1945–1946 годах этой темы было трудно избежать, а поэтому возникало много подобных разговоров, как под давлением со стороны оккупационных властей, так и из личного интереса. Некоторые немцы публично заявляли о своем стыде и негодовании и требовали сурового наказания для преступников[3411]. По другую сторону подобных споров в немецком обществе стояли те, кто отвергал истории о зверствах нацистов, называя их распространяемой союзниками пропагандой, эти люди защищали концлагеря, называя их хорошо организованными учреждениями для содержания и перевоспитания опасных отбросов общества, реанимируя нацистскую пропаганду[3412].
Большинство немцев, скорее всего, занимали промежуточную позицию. Они признавали, что в стране происходили ужасные вещи, и иногда выражали искреннее отвращение злодеяниями нацистов, однако отрицали любую личную ответственность. Во-первых, они утверждали, что преступления совершали за их спинами фанатики-нацисты. Это был миф о незрячем обществе, которое стирало из памяти все воспоминания о концлагерях, от открытого террора первых концлагерей до «маршей смерти» в конце их существования. Во-вторых, многие немцы затушевывали характер преступлений, приравнивая судьбы заключенных к своей собственной судьбе. Это был миф о жертвах, понесенных немецким народом. И узники концлагерей, и простые немцы якобы в равной степени пострадали от нацизма и войны. Поэтому многие немцы приходили в ярость от обвинений в коллективной вине, присоединяясь к направляемой политиками и клерикальными кругами политической кампании по оправданию нацистского режима. Воскресным утром 22 апреля 1945 года, всего через шесть дней после устроенной американцами для жителей Веймара экскурсии в Бухенвальд, в местных церквях зачитали воззвание, в котором утверждалось, что местные жители «не несут никакой вины» за преступления, о которых «
В молодой Федеративной Республике Германии память о концлагерях на первых порах была отодвинута на второй план, отражая широкий общественно-политический консенсус в отношении отказа от нацистского прошлого. Подавляющее большинство немцев ощущали, что пришло время двигаться вперед, и сосредоточили усилия на перестройке своей жизни и страны[3415]. Широко распространившейся амнезией начала 1950-х годов воспользовались оставшиеся на свободе преступники. Она стала благодатной почвой для призывов к помилованиям и апелляциям к союзникам явить «правосудие победителей». Под давлением нового правительства Западной Германии его стратегический союзник в обострявшейся холодной войне – власти США – выпустил на свободу множество эсэсовских преступников. Последний осужденный американским трибуналом в Дахау эсэсовец вышел из тюрьмы в 1958 году. Британские и французские суды (как и власти Польши и Советского Союза) тоже объявили амнистию[3416]. Часть отбывших наказание преступников вернулись к своим старым профессиональным занятиям. Профессору Отто Бикенбаху, например, было разрешено работать врачом после трибунала, признавшего его вину в проведении смертоносных опытов с применением фосгена над заключенными Нацвейлера. Многие бывшие эсэсовцы нашли себе работу. Выпущенный в 1954 году на свободу бывший комендант концлагеря Гросс-Розен Йоханнес Хассебрек стал зарабатывать на жизнь коммерцией[3417].
Под незначительным политическим давлением прокуратура систематически проводила немногочисленные расследования, но обвинительные приговоры эсэсовцам резко пошли на убыль. В 1955 году суды Западной Германии осудили всего 27 преступников, тогда как в 1949 году наказание получили 3972 человека. Время трибуналов прошло, и, похоже, тем, кого не осудили, уголовное наказание больше не грозило[3418]. Существенным моментом является то, что основная масса скрывавшихся от правосудия эсэсовцев, приспособившись к послевоенным нормам либерального общества, оставалась незамеченной, что еще раз подчеркивает важность социально-психологических причин концлагерных преступлений, поскольку, оказавшись в другом окружении, эти бывшие палачи сидели тихо и вели законопослушную жизнь[3419]. Однако, несмотря на перемену поведения, их убеждения часто оставались неизменными. Остатки сетей старших концлагерных эсэсовских функционеров продолжали существовать. Те, кто в них состоял, а также их семьи старались держаться вместе, спаянные ностальгией к прошлому. В 1975 году, в интервью израильскому историку Тому Сегеву, бывший комендант Хассебрек издевательски заявил: «Единственное, о чем я сожалею, – так это о крахе Третьего рейха»[3420].
