других. В отличие от элементов 'воображаемого' поведения у животных (во время, например, брачных ритуалов) и 'дикарей', у современного человека, по Л., наблюдается 'смешение воображаемой функции' с другого (другой особи) на самого себя (метафора зеркала). Другой, в рамках диалектики воображаемого отношения, становится материалом для построения нарциссической формы. 'Своим Я', по мысли Л., мы пользуемся точно так же, как туземцы Бороро пользуются попугаем (тотемом), только там, где Бороро говорят: 'Я - попугай', мы говорим: 'Я - это 'я сам'. В данном контексте наиболее аффективными проявлениями воображаемого отношения к миру являются агрессивность и любовь (с крайностями садизма и мазохизма), возникающие в меру, соответственно, недооценки или переоценки, ущербности или совершенства, нестабильности или устойчивости другого в моем мире как 'лучшей половины' меня самого. Постольку, поскольку 'Мое Я' находится на стороне 'другого' - оно постоянно в опасности, вплоть до исчезновения. Через ''мое Я' человеку открывается смерть, значение смерти, которое заключается в том, что 'она существует'. По краям воображаемого отношения размещается знание о собственной смерти - не о том, что особи одного с тобой вида умирают, но некое представление о собственном отсутствии, небытии. 'Мое Я' оказывается такой матрицей стабильной, непротиворечивой целостности и самодостаточности, таким поставщиком единства, который делает стремление к нему иллюзорным и, в конечном счете, параноидальным. Так что лозунгом, вводящим в лакановскую концепцию, может быть предостережение: 'Осторожно - образ!'. В конечном счете диалектика воображаемого отношения складывается из взаимооборачивания процессов формирования Эго в зависимости от внешнего 'захватывающего образа', имаго и нарциссического полагания других индивидов и объектов как 'других' (по отношению к которым возможны аффекты Воображаемого) со стороны Эго ('эгоморфности' воображаемого мира). Воображаемая диалектика состоит в таком полагании индивидом другого, сам акт которого оказывается полаганием индивида в качестве другого, в парадоксальном единстве меня и другого, при котором 'один вверяет себя другому, чтобы стать идентичным самому себе'. При этом Эго и воображаемый объект оказываются в отношениях 'взаимной утраты'. Человек узнает в воображаемых объектах свое единство, но лишь вне себя самого. С другой стороны, когда человек усматривает единство в себе, внешний мир предстает для него в фрагиментаризированном и отчужденном виде. В результате этой двойственности все объекты воображаемого мира неизбежно выстраиваются вокруг 'блуждающей тени 'моего Я', а само 'мое Я', обретя искомый объект, обращается в один неудовлетворенный 'запрос'. Из этой диалектики возникает лакановский 'объект (малой) а' - связующее звено, находящееся на пересечении всех трех порядков (топологическая модель 'узла Борромео' - сочленения трех колец, способом, при котором любые два кольца скрепляются посредством третьего). 'Объект а' предстает как причина желания в Символическом и несимволизированный остаток Реального. В регистре Воображаемого 'объект а' это другой (autre) в плане собственной нехватки как остаточный эрзац-другой. Генезис этого специфического объекта можно проследить на примере всех тех 'пустышек' (сосок, погремушек и т.д.), которые предлагаются ребенку взамен матери - образцового другого с маленькой буквы - реального контакта, 'слитности' с ней. В 'запросе' - на отношение, на любовь - ребенок (человек) ставит на карту собственную идентичность, пытаясь схватить эти 'объекты а' в качестве фактов признания себя со стороны жизненно необходимого другого. 'Преждевременность рождения', по Лакану, это скорее 'натуралистический' повод для введения темы травмы. Именно в напряжении между этим поводом и отчуждающей диалектикой Воображаемого, первым собственно человеческим травматическим опытом, возникает Эго. Вместе с порядком Символического привносится финальный травматизм, попытками вжиться в который определяется вся судьба становящегося субъекта. Специфически символическим способом отношения к миру становится желание, которое, являясь существенно сексуальным и бессознательным, рассматривается Л. как сердцевина человеческого существования. Желание, в отличие от потребности, не знает удовлетворения. Ключевым термином для Символического является запрет, травматическая негативность, 'дыры', выбиваемые им в существовании субъекта. Л. скорее метафорически трактует прохождение индивидом эдипова и кастрационного комплекса в качестве способа вступления в порядок Символического. Для него запрет на прямое обладание касается не исключительно реальной матери и исходит не от реального отца, но распространяется на весь класс воображаемых других, имаго, а инстанцией этого запрета становится 'Имя Отца' или все то, что в культуре встает между субъектом и объектами желания (писаные и неписаные законы, нормы, правила, обычаи и т.д.). В порядке Символического достраивается до полной формы идентификационная матрица субъекта. После того, как субъективность в самом первом приближении 'оседает' в собственном зрительном образе индивида, а затем объективируется в диалектике воображаемого отношения с другим, язык становится источником вторичной, символической идентификации. Подчеркивая радикальную внеположность инстанции символической идентификации чему-либо лежащему в плоскости Эго или встречаемых в опыте других, Л. говорит о Другом с большой буквы и в единственном числе как о предельном идентификационном 'образе' (вполне без-образном и непредставимом). Другой - это сам язык, в 'зеркале' которого (сравниваемым Л. со 'стеной' или зеркалом с многослойной отражающей поверхностью) субъект распыляется, приближаясь к аннигиляции. Идентифицироваться с Другим, значит отказаться от любой жесткой воображаемой идентификации с конкретным имаго, ведущей к патологической стагнации психики и агрессивности. Вторичная идентификация есть сам процесс прикрепления к частным имаго и открепления от них, логика и порядок выбора воображаемых идентификаций, идентификационная динамика, определяемая совокупностью 'всего сказанного' об индивиде в поле речевого отношения с другими. Символический субъект это не 'монолитное' Эго-центричное ядро, но 'луковица', состоящая из многих слоев прошлых воображаемых идентификаций с конститутивной пустотой между ними и в 'центре'. Парадоксальным объектом желания par exellence выступает 'объект (малого) а', который репрезентируется во множестве эмпирических объектов желания, 'частичных объектах' в качестве самой нехватки, то есть того, что делает их неполными, 'дырчатыми'. 'Объект а' в порядке Символического делает 'объектом' саму нехватку, следовательно сам непрерывный переход от одного объекта желания к другому. В этом переходе из малых 'а' разворачивается Другой, (A)utre, на стороне которого и возможно полное 'выражение' желания. Известный лакановский тезис 'желание субъекта есть желание Другого' (и 'другого' как не того, что налично) в этом контексте означает то, что причина неудовлетворенности любым объектом желания, логика перебора объектов желания, равно как и тот факт, что искомым, 'идеальным' объектом желания оказывается сам этот перебор, - все это остается по ту сторону самосознания. Желание не имеет объекта, это чистая форма, отливающаяся по языковой модели, и как таковое оно является бессознательным - отсюда другой основополагающий лакановский тезис: 'бессознательное структурируется как язык'. Понятие языка является центральным как для определения сущности Символического, так и для всей концепции структурного психоанализа, постольку, поскольку именно Символическое оказывается силой, доминирующей и над Реальным, и над Воображаемым. В то же время 'язык' выступает скорее как проблемный, полисемантичный теоретический конструкт, нежели понятие. В ранних работах Л. растворяет язык в общем представлении о символическом, а само 'символическое' употребляет как прилагательное, отсылающее главным образом к формально-логической и алгебраической символике. В широком смысле символическими элементами в рамках такого понимания могут быть названы цифры, слова, иные конвенциональные знаки. С 1950-х слово приобретает 'антропологические обертона', в частности под влиянием концепции французского культурного антрополога М.Мосса о символическом характере социальных структур. С 1953 'символическое' становится существительным и приобретает терминологическую нагрузку. Моссовская концепция 'дара' дополняется грамматикой символических обменов, предложенной Леви-Строссом. Символическая функция, таким образом, начинает означать определенные правила обмена некого избытка и одновременно нехватки ('дара'), нарушающей в своей циркуляции гомеостаз Реального и циркулирующей в том или ином относительно автономном социальном сообществе. Под влиянием структуралистской методологии Л. все более конкретизирует свои представления о символическом как о языке в его структуралистской трактовке. В этом контексте язык определяется как совокупность формальных элементов и правил их комбинации и обмена, как область 'внеприродной комбинаторики', которой определяется сущность Символического. Формальные элементы трактуются в соссюрианском смысле как 'означающие', или элементы, не имеющие позитивного существования, значение которых (совпадающее с негативным существованием) конституируется взаимными различиями. Как означающие 'символы' артикулируют Реальное, вводя в него 'чистые различия', и комбинируют артикулированные элементы. 'Грамматика' этих комбинаций определяется не факторами психологического, утилитарного или волюнтаристского плана, но чисто формальными закономерностями (симметрии, инверсии, правила трансформаций алгебраических групп). В
Вы читаете Постмодернизм
