несколько степеней. Посвященный, как казалось, сохранял неизменными свое тело и душу;
на самом же деле на каждой ступени посвящения возрождалась какая-то часть его существа.
Казалось бы, христианство, которое в Евангелиях такое большое место уделяет внутреннему озарению в поисках Истины, должно было бы более внимательно отнестись к наследию античных мыслителей. Действительно, этот духовный контакт обнаруживается, в частности, при анализе Евангелия от Иоанна и текстов, приписываемых Гермесу Трисме-гисту, в частности текста под названием «Пэ-мандр». Вероятно, и Евангелие, и «Пэмандр» были написаны с небольшим временным интервалом друг от друга в тех кругах общества, где имели хождение одни и те же идеи и выражения: «Пэмандр» — в греко-иудейских кругах Александрии, Евангелие от Иоанна — в кругах интеллектуалов Эфеса84. Особенно поражает сходство в началах обоих текстов. Там почти в одних и тех же словах упоминаются Слово и Свет. Видны также связи между диалогом, названным «О возрождении и о правиле молчания», где утверждается, что «никто не может спастись, не возродившись», и такими словами Иисуса в Никомеде, которые приводятся в Евангелии от Иоанна (III, 7): «Надо, чтобы вы снова родились». Эта одна и та же общая идея, полностью сокровенная, касающаяся возрождения (палингенеза).
Определенно, интуитивный источник христианской мысли, вдохновение, которое Иисус непре-рывно черпает в природе, могли стать связью с античным миром. Не имела ли церковь на заре своего существования собственных тайн и не должна ли она была открыть всем людям то основное, что в античных тайнах и мистериях предназначалось лишь для элиты? Однако детская вера ранних христиан распространялась по миру, усиливалась и не замедлила сделаться догматичной в заботах о единстве. Часто ученые мужи берут от Иисуса лишь букву, а не дух его предсказания. Что еще более существенно, — Иисус смог найти путь к Истине лишь в своем собственном сердце. И тогда разум стали исключать не во имя сердца, а ради догмы. В то время языческие боги умирали, переставая жить в сердцах толпы. Их убили ирония Лукианов и скептицизм Пирронов. Сами тайны и мистерии, сделавшись непонятными, стали лишь предлогом для злоупотреблений. Полный разрыв с античностью был неизбежен.
Понятно, что догма после своей победы стала ограничивать расцвет умов и закрыла горизонт. На протяжении тысячелетия церковь, претендовавшая на то, чтобы быть единственной хранительницей Традиции, ставила преграды на пути мистического течения, которое подозревали в отклонении от истины. По крайней мере, церковь пыталась сдержать этот поток и направить его в нужное русло. Не будем, однако, думать, что Средние века были периодом мракобесия, как нам когда-то говорили. Следует, в частности, подчеркнуть большое влияние евреев и арабов в эту эпоху. Именно они оказались среди хранителей эзотерических традиций. В рядах христиан также непрерывно делались усилия для расширения их горизонтов. Мистики и философы различного толка пытались разорвать сети догмы.
Особенно важно подчеркнуть значение исследований алхимиков. Алхимия сформировалась к III в. и. э. в синкретических (разновидность эклектизма) кругах Александрии в результате синтеза египетских, халдейских, древнееврейских и эллинистических спекуляций и практики. Оказавшись по-на-стоящему священным искусством, алхимия быстро развилась в Александрии, затем проникла в Византию, а после этого в арабский мир, в частности, в секты фатимитов и исмаилитов, исламских гностиков. В ту эпоху, когда эти гностики Востока соприкасались с крестоносцами и тамплиерами, их учение основывалось на прогрессивной сокровенной традиции. В XIII в. Арно де Вильнев, св. Фома, Рай-мунд Луллий, Роджер Бэкон изучали алхимию у арабов, а в XIV и XV вв. алхимия распространилась по всей Европе.
Однако эти индивидуальные усилия терялись под инертной массой обломков прошлого, которые скрывали великие традиции. Надо было вернуться к пониманию природы, вновь обрести доверие к человеку и веру в разум, избавиться от узости схоластики, полюбить жизнь. Первыми к этому пришли итальянцы, вернувшись к античности.
В действительности в стране Данте, Петрарки и Боккаччо традиционное наследие жило всегда и пользовалось уважением. Италия, колыбель латинской традиции, всегда в большей степени, чем любая другая нация, поддерживала связи с греками и арабами. Величайшей драгоценностью в этом ожерелье традиций является «Божественная комедия», эзотерическая философия которой неоднократно подчеркивалась разными авторами. Путешествия поэта по сверхъестественным мирам осуществляются, подобно посвящениям в тайны Элевсина и Фив.
Кульминационным моментом контактов Италии с Востоком оказался приход греков после взятия Константинополя турками. Опираясь на античную традицию, итальянцы сумели разорвать путы, связывавшие мысль, и утвердить ценность индивидуума. Эпоха Возрождения пришла во Францию вместе с Итальянскими войнами.
Эта культура, называемая гуманизмом, противостояла не религии и даже не теологии, а схоластике. Она знаменовала собой синтез трех традиционных течений: древности, где объединяющим было влияние неоалександринцев и гностиков; течения, связанного с христианской церковью; течения посвященных, приверженцев герметической философии, алхимиков и каббалистов, которые сами находились под влиянием арабских и восточных традиций. Таким образом, Возрождение не является духовным началом современности. С точки зрения философской Возрождение примиряет между собой разум и веру. Возврат к всемирному знанию характеризует Возрождение, которое должно было способствовать новому обретению пути к прежним сокровенным традициям.
Среди интеллектуальной элиты той эпохи назовем Марсилио ФичинОу Помпонацци, Пико делла Ми- рандолау Рейхлина. Их заслуга состоит в том, что они сумели увидеть непрерывное развитие философии в системах Зороастра, Гермеса, Орфея, Пифагора и Платона, к идеям которых они добавили христианскую философию и еврейскую каббалистику. Сами теологи, видевшие здесь объединение мистики и монизма, считали, что нашли ключ к решению мировой загадки. Эти великие синтезы вдохновлялись идеями Платона или Аристотеля, но были проникнуты христианством; они привели к жизни новые поколения мыслителей, подобных Агриппе, Рабле, «способному абстрагироваться от квинтэссенции», а также Парацельсу, имевшему смелость «познать и изложить всю систему таинственных сил, которые действуют либо в природе, либо в человеке и ускользают от застенчивой философии и от медленной науки». Это было движением пансофизма, или вселенского знания.
III. Герметическая философия масонства
В какой мере широкое традиционное течение, расцветшее в XVI в. в гуманистическом движении, смогло пропитать масонство? В основном это было делом условно принятых масонов (magons acceptes).
Нет сомнения в том, что в Средние века и в эпоху Возрождения масонские объединения нередко давали приют философам — приверженцам герметической философии, а также многочисленным алхимикам, которые много путешествовали. Они даже имели определенное отношение к профессии каменщиков. Участвуя в работах, они вносили в них знания и терминологию, необходимые для достижения поставленной цели. Духовенство, руководившее строительными работами по возведению церквей, обращалось к ним, само не будучи посвященным во все тайны, в ту эпоху, когда теология отождествляла себя с философией, а философия — с Великой Деей создателей философского камня.
Стало банальным констатировать, особенно после появления работы Фулъканелли85, что многие скульптуры в храмах, «жилищах философии», имеют смысл, относящийся к области алхимии. Масон А. Ф. А. Вудфорд пишет: «Вполне вероятно, что масонство заимствовало у обществ приверженцев герметической философии часть своих символических формул... Через различные точки соприкосновения масонство и герметическая философия помогали друг другу и защищали друг друга... И нельзя полностью исключить возможность двойного влияния легенд, существовавших в старинных гильдиях, а также герметической философии, бытовавшей в одно время с этими организациями, на истинную тайну сохранения системы посвящения в масоны, масонского образования и таинственной жизни этой системы на протяжении стольких веков» 86.
Эти духовные влияния приобрели заметное значение в XV и XVI вв., когда философия вновь при ярком свете дня вступала на путь сокровенной традиции. Жажда знаний со стороны приверженцев была такова, что они жадно знакомились, искали друг друга и пользовались любыми случаями для того, чтобы собраться
