Значение острот Фрейд видит в “разрядке” бессознательных импульсов, замене
“опасной” мысли компромиссным образованием. В одной из лекций Фрейд рассказывает
о том, как два богача, наживших состояние не очень честным путем, заказали себе
портреты у знаменитого художника и затем пригласили на званный вечер известного
критика, чтобы тот оценил произведения искусства. Критик долго смотрел на
портреты и указав на свободное место между ними, спросил: “А где же Спаситель”?
Крест, на котором был распят Христос, как известно, был вкопан между двумя
другими крестами, к которым были пригвождены разбойники. Таким образом, острота
состояла в уподоблении двух богачей — разбойникам. На этом примере видно, что
остроты как бы легализуют, эксплицируют запрещенные общественным мнением,
властью или культурой мнения и чувства.
Все запрещенные желания являются, по Фрейду, производными от двух главных
инстинктов — сексуального и агрессивного. Поэтому и остроты он делит на два
типа: освобождающие сексуальность и насмехающиеся над властью, законом.
Эротический анекдот завоевывает любовь слушателей тем, что высвобождает их
репрессированную сексуальность. “Муж много поработал и немного отложил (денег),
жена немного “прилегла” и много заработала. (По-немецки слова “отложить” и
“прилечь” звучат похоже).
Насмешку над законом или властью распознать труднее.
Один попрошайка, собираясь поехать на курорт, просит денег у богатого барона.
Тот соглашается дать, но замечает, что курорт, о котором идет речь, слишком
дорог и было бы лучше, если бы проситель подыскал курорт подешевле. “Господин
барон”, — отвечает попрошайка, — “когда речь идет о моем здоровье — мне ничто не
дорого”. Фрейд видит смысл этого анекдота в насмешке над законом, который
запрещает отказывать просящему, даже если он — бездельник. Агрессивная насмешка
над требованием морали проступает и в следующем старом анекдоте: “Как
поживаете”? — спрашивает слепой у паралитика. “Как видите”, — отвечает тот”.
Слепота и телесная немощь сами по себе не смешны. В данном случае они лишь
отвлекают от истинного предмета насмешки — правил этикета, которые заставляют
нас спрашивать от здоровье, обмениваться любезностями с тем, кто нам
безразличен. Мы спрашиваем о здоровье, когда все в порядке, но не хотим видеть
явных страданий ближнего.
Остроты открывают доступ в сознание вытесненным чувствам и идеям. Но
“вытесненными” — оказываются не только сексуальные влечения, но и высшие
принципы гуманности, добролюбия, честности. Вот, например, характерная острота
немецкого революционного писателя XIX века Л. Берне: “Пифагор принес в жертву
девять быков, доказав свою теорему. С тех пор, когда в мире открывается
какая-нибудь истина, все скоты дрожат от страха”. Здесь замечательны смелые
сближения: научной истины — с истиной об обществе; скотов — с людьми низкой
культуры, физического уничтожения жертвенных животных — с возможностью
ниспровержения власть имущих, обманщиков и эксплуататоров. Смысл остроты не в
насмешке над культурой — а в утверждении высшей истины и справедливости.
Суть остроумия и причина его привлекательности в сближении разнопорядковых,
отдаленных друг от друга идей, в попрании “здравого смысла”. Но
язвительно-агрессивный пафос остроумия, его “алогичность” не сводятся к голому
отрицанию. Обнаружение тайного зла выявляет подчас еще более глубокий пласт
скрываемого добра. Ценность остроты, рождающейся в бессознательном, в том, что
она проникает в суть вещей, недоступную поверхностной и прямолинейной логике
рассудка.
Фрейд подчеркивает по преимуществу антикультурный смысл остроумия. Рассказывание
анекдота — это, по его мнению, скрытая попытка “соблазнения”. Фрейд исходит из
предпосылки о принципиальной асоциальности и аморальности бессознательного,
тогда как культура в этом случае вся оказывается в области морали. Но ведь даже
агрессивные остроты утверждают какую-то солидарность смеющихся, выражают
радостную обязательность коллективного смехового общения. Смеющиеся люди вдруг
осознают, что говорят на одном языке, мыслят одинаково.
Сравнение анекдотов европейского типа с аналогичными формами словесности
восточных культур, показывает ошибочность мнения о том, что удовольствие от
мысли всегда есть следствие освобождения антикультурных стремлений. Вот
характерный буддистский анекдот, (коан), подтверждающий эту мысль. Одни учитель
построил хижину высоко в горах. В его отсутствие туда забрался вор и стал
искать, чем бы поживиться, но ничего не нашел. В это время вернулся учитель и
увидев вора, сказал: “Вы затратили столько сил, чтобы добраться сюда, и мне
будет жаль, если вы уйдете ни с чем. Возьмите, пожалуйста, вот это”. Учитель
снял с себя рубашку и протянул вору. Тот, изумленный, взял рубашку и поспешил
вниз. Тогда учитель сел на порог хижины и, наслаждаясь зрелищем полной луны,
подумал: “Бедный парень, как жаль, что я не могу подарить ему и эту луну”.
“Здравый смысл” пытается отыскать под добродетельным обличьем корысть и эгоизм.
Но в данном случае как раз бескорыстие и альтруизм оказываются более
глубоколежащими, более подлинными и естественными, чем стремление взять чужое
или отплатить злом за зло.
Фрейд подчеркивает компенсаторную функцию острот, ее способность давать
разрядку. Но не менее важна творческая роль остроумия, способность рождать новые
идеи. Радость творчества и выше, и значительней, чем удовольствие от разрядки.
Но творчество — это нечто гораздо более сложное, чем разрядка.
9. Художественная фантазия.
Начав строить теорию бессознательного на основе анализа неврозов —
патологических явлений психики — Фрейд расширял и обосновывал ее, вовлекая в
сферу исследования феномены нормальной психики, связанные с высокоценными
формами культуры и представляющими собой ее противоположность. При неврозах
психические процессы перестают подчиняться нормам культуры — правилам логики и
принципам морали. В невротической психике стираются фундаментальные оппозиции
реального и нереального, прошлого и настоящего, объективного и субъективного,
желаемого и действительного, великого и смешного, без различения которых
культура не может существовать. Культуру Фрейд толковал как просветитель,
подчеркивая ее сознательный, рационально-полезный характер. Однако, попытавшись
с позиций психоанализа рассмотреть искусство, религию, феномены социальной
общности, Фрейд обнаружил, что в высших, самых сложных и одухотворенных формах
культуры бессознательные механизмы представлены еще более явно, чем в
индивидуальной психике, с той лишь разницей, что здесь они принимают вид мощных
коллективных стереотипов, идеологий и социальных установлений. Начав с
представления о противоположности здоровой и невротической, культурной и
отклоненной психики, Фрейд всем ходом развития психоанализа был приведен к
мысли, что культура представляет собой коллективный невроз, систему
неврозоподобных симптомов, навязываемых личности силой общественного мнения при
помощи специальных приемов и норм воспитания.
Уже в феномене остроумия проступает амбивалентность культурного, т. е.
сплачивающего, просвещающего, и одновременно — разлагающего, циничного. Еще
более отчетливо, хотя и в другом аспекте, эта амбивалентность ощущается в
