Земля снова содрогнулась. Краем глаза Темпл увидел в ночи вспышку света и вздрогнул. Мгновением позже раздался громовойраскат такой силы, что у него в ушах зазвенело. Слева от него вспыхнул над домами огонь, взметнувшись, как руки безумца,потянулся, разбрасывая жидкое пламя по Верхнему городу. Обломок камня с человеческую голову величиной рухнул прямо передним, перепрыгнул через дорогу и разбился о стену, подняв облако пыли. С неба со свистом и грохотом сыпались мелкие камни.
Темпл мчался дальше, не чуя под собою ног. Если гуркский огонь, сыплющийся с небес, все же разорвет его в клочья, которыеникогда никто не найдет, он никак не сможет помешать этому. Очень мало кто будет скорбеть о нем. Крохотная капелька в океанетрагедии. Ему оставалось лишь надеяться, что Бог выбрал его и решил спасти, хотя он никак не мог придумать ни одной серьезнойпричины для этого.
Он мало что знал наверняка, но был уверен в том, что не хочет умирать.
Нетвердо держась на подкашивающихся ногах, он прислонился к стене и зашелся в приступе кашля. В груди у него хлюпало,оттого что он постоянно вдыхал дым. Много дней вдыхал дым. Из глаз текли слезы. От пыли. От страха. Он оглядывался назад, в тусторону, откуда пришел. Стены Верхнего города, зиявшие обрушившимися зубцами, почернели от копоти. Там сражались люди –крошечные фигурки, освещенные красным заревом.
Борьба была безнадежной. Эта безнадежность выяснилась много дней назад. И все же они сражались. Может быть, чтобызащитить свое. Свое имущество, свои семьи, свой образ жизни. Может быть, они сражались ради любви. Может быть, радиненависти. Может быть, у них уже не осталось ничего иного.
Темпл не представлял себе, что могло подвигнуть человека сражаться. Сам он никогда не испытывал склонности к борьбе.
Он пробрался по заваленному мусором переулку, споткнулся об упавшую балку и ссадил кожу на коленях, вывернулся из-за угла,подняв над глазами ладонь, как слабый щит против жара. Дом горел, трещало пламя, дым, клубясь, поднимался в ночное небо.
Огонь, повсюду огонь. «Я видел ад, – сказал Вертурио, – и этот ад – большой город, находящийся в осаде». Дагоска являласобой ад уже много недель. Темпл никогда не сомневался, что оказался там по заслугам. Правда, забыл умереть, перед тем какпопал туда.
Он видел силуэты людей, толпившихся у двери, видел, как один взмахнул топором, услышал, как затрещало дерево. Гуркскиевоины уже сумели прорваться за стену? Или это мародеры, пользующиеся случаем прихватить что-нибудь, пока еще есть чтоприхватить? Темпл подумал, что вряд ли может поставить им что-то в вину. В свое время он много чего прихватил. И к тому же какойсмысл теперь в любых обвинениях?
Когда нет закона, нет и преступления.
Он помчался дальше, пригибаясь пониже и прикрывая рот рваным рукавом. Никто не поверил бы, что его одежды храмовогослужки были когда-то белоснежными. Теперь они превратились в такие же отвратительные лохмотья, как те, что он носил, когданищенствовал, и были испачканы сажей, пеплом, грязью и кровью – его собственной и тех, кому он попытался помочь. Тех, кому онне сумел помочь.
Темпл провел в Дагоске всю жизнь. Он вырос на ее улицах. Он знал их, как ребенок знает лицо матери. Но теперь с трудомузнавал их. Дома представляли собой почерневшие пустые оболочки, обнаженные балки торчали, как ребра валяющихся в пустынетрупов, от деревьев остались обгорелые пни, улицы зияли трещинами в земле и тут и там были завалены кучами щебня. Он шел всторону утеса, на вершине которого светилась огнями Цитадель, мельком увидел над упавшей крышей один из тонких шпилейБольшого храма и прибавил ходу.
Огонь бушевал по всему городу, но с неба уже не падал. Это само по себе пугало Темпла еще сильнее. Когда перестает падатьогонь, приходят солдаты. Он всегда бежал от солдат. Перед гурками был Союз, перед Союзом дагосское воинство. Любой человек,независимо от цвета кожи, если дать ему меч, будет поступать точно так же, как и все остальные.
Здесь находился рынок, где богачи покупали мясо. От него осталось лишь несколько почерневших арок. Здесь он сопливыммальчишкой просил подаяния. Когда подрос, воровал здесь у торговцев. Став еще старше, он ночью, около этого фонтана,поцеловал девушку. Теперь фонтан сломан и забит пеплом. Что сталось с девушкой? Да кто же это знает?
Это было красивое место. Гордая улица в гордом городе. Все это осталось в прошлом, и чего ради?
– Неужели это твой план? – прошептал он в небо.
Но Бог редко говорит с нищими мальчишками. Даже с теми из них, кто получил образование в Большом храме.
– Помогите, – донесся до него свистящий полушепот. – Помогите.
В каменном крошеве рядом с ним лежала женщина. Он чуть не наступил на нее, пробегая мимо. Ее ударило то ли осколкомгуркской бомбы, то ли обломком горящего здания. На обожженной шее вздулись волдыри, часть волос слизнуло огнем. Плечо былосломано, и рука, вывернутая под неестественным углом, торчала у нее за спиной. Он не мог на глаз отличить порванное тряпье отизуродованной плоти. От нее пахло жареным мясом. От этого запаха у него заурчало в пустом желудке, а в следующий миг к горлуподступила тошнота. С каждым вздохом у нее клокотало в горле и булькало в груди. На испещренном черными пятнами лице темнелиогромные глаза.
– О боже, – прошептал Темпл. Он не знал, с чего начать. Начинать было, собственно, не с чего.
– Помогите, – снова прошептала она и уцепилась за его руку, не сводя с него глаз.
– Я ничего не могу сделать, – прохрипел Темпл. – Мне очень жаль…
– Нет, нет, умоляю…
– Мне очень жаль. – Стараясь не смотреть ей в глаза, он высвободил руку. – Да смилуется над тобою Бог. – Хотя былосовершенно ясно, что не смилуется. – Мне очень жаль! – Темпл выпрямился. Отвернулся. Побежал дальше.
Ее крики стихали у него за спиной, а он пытался убедить себя, что выбрал не только самый легкий образ действия, но и самыйправильный. Он ничего не мог для нее сделать. Она не выжила бы. Гурки подошли слишком близко. Взвалив ее на плечи, он не смогбы убежать от них. Он должен предупредить других – это его обязанность. Он не может спасти ее. Он может спасти только себя.Лучше, если умрет один из них, чем оба, верно? Бог должен понимать это, не так ли? Ведь Бог состоит из понимания.
Такие вот времена показывают, что на самом деле представляет собой человек. На какое-то время Темплу удалось убедитьсебя, что он достойный человек, но быть добродетельным легко до тех пор, пока твоя добродетель не подвергнется испытанию. Онже, словно верблюжий помет, подсушенный на солнце, оставался под коркой набожности тем же самым зловонным, своекорыстнымтрусом, каким был всегда.
Он нерешительно приостановился и уставился на кровавые отпечатки, которые ее пальцы оставили на его рукаве. Должен ли онвозвратиться? Он стоял, дрожа, тяжело дыша, угодив в капкан между верным и неверным, между разумным и глупым, между жизньюи смертью.
Кадия однажды сказал ему, что для хорошего человека он чересчур много думает.
Он оглянулся через плечо туда, откуда прибежал. Огонь и здания, озаренные резким светом огня, и на фоне огня он увиделперемещающиеся черные силуэты. Тонкие тени мечей, и копий, и высоких шлемов гуркских воинов. И то ли это была лишь играмерцающей дымки, то ли он и впрямь увидел там фигуру иного рода? Высокую и худощавую фигуру женщины с блестящимизолотистыми волосами, облаченной в белую броню. Ужас комом встал в горле Темпла, он упал, вскочил и побежал. Бездумный порывребенка, выросшего на улице. Или кролика, увидевшего тень ястреба. Он не знал толком, зачем ему жить, но точно знал, что нехочет умирать.
Хрипя, кашляя, из последних сил передвигая отяжелевшие ноги, он взбирался по растрескавшейся лестнице Большого храма.Когда он увидел знакомый фасад, у него полегчало на душе, невзирая даже на то, что он точно знал, что очень скоро эту площадьзаполнят гурки. Гуркское воинство… или еще хуже.
Он промчался к призывно блестевшим воротам – горячий ветер кружил пепел, сверху неторопливо сыпались горящие бумаги, –принялся колотить в дверь, так что кулак заболел, и, срывая голос, выкрикивал свое имя. Внезапно в большой двери открыласьмаленькая створка, он юркнул туда, и за его спиной с утешительной весомостью опустился тяжелый засов.
Он в безопасности. Пусть даже всего на несколько мгновений. В конце концов, человек, оказавшийся в пустыне, если емупредлагают воду, не должен привередничать.
Когда Темпл в первый раз вошел в это роскошное громадное помещение и увидел сверкающие мозаики, и филиграннуюкаменную резьбу, и свет, льющийся сквозь звездчатые окна и заставляющий светиться позолоченные знаки священного писания,покрывающие стены на высоте человеческого роста, он чувствовал на своем плече руку Бога.
Теперь он присутствия Бога не чувствовал. Необъятное пространство освещали лишь несколько ламп, да на потолке плясалиотсветы пожаров, пылавших за окнами, в городе. Смрад страха и смерти смешивался со стенаниями раненых, бесконечнымнегромким бормотанием безнадежных молитв. Даже мозаичные лица пророков, которые когда-то казались исполненными небесногоэкстаза, теперь застыли в ужасе.
Храм был переполнен людьми; все – мужчины и женщины, молодые и старые – были кошмарно грязны и охвачены отчаянием.Темпл протискивался через толпу, пытаясь подавить страх, пытаясь думать только о том, как бы найти Кадию, и наконец увидел егона возвышении, где когда-то стояла кафедра. Один рукав белого одеяния он оторвал по самое плечо на перевязку для кого-то.Второй промочил по локоть кровью, возясь с ранеными. Глаза у него запали, щеки ввалились, но чем безнадежнее делалосьположение, тем спокойнее, казалось, он становился.
Какой могущественной силой нужно обладать, спросил себя Темпл, чтобы держать на своих плечах бремя жизней всех этих
