– И предупредите, что, если с голов заложников упадет хоть один волос, они ощутят на себе всю мощь моего гнева, – добавилКоска. – Сделайте это для меня, Суфин, и я награжу вас.
– Сэр, мне не нужно иной награды, кроме вашего уважения, – ответил разведчик, и командир с воином обнялись. Взяв с собойстряпчего Роты, коему надлежало зафиксировать условия капитуляции, храбрый Суфин отправился в долгий путь по безлюдному,поросшему густой травой склону холма к вражескому бастиону; через некоторое время они заметили его, и вскоре тяжелые воротаплотно закрылись за ним.
Рота в зловещем молчании ожидала, чем кончатся переговоры Суфина; все надеялись на их успешный исход и в то же времябыли готовы к кровопролитию. Никогда больше вашему смиренному наблюдателю не доводилось испытывать столь тягостноговремяпрепровождения. Ветерок преспокойно шелестел в траве и кронах деревьев, беззаботные птахи распевали на ветвях своиутренние песни, но все, кто находился там, пребывали в состоянии крайнего нервного напряжения.
Все, кроме одного!
– Ах это затишье перед боем!.. – проговорил Коска, простершийся в высокой траве на холме над городом, как лев, готовящийся кпрыжку. Глаза его блестели, а мощные кулаки сжимались и разжимались в предвкушении предстоящего дела. – Сладостный покой,предшествующий железной буре! Может, человеку и не следовало бы рваться к такой работе, как наша, но как же это возбуждает! Уменя всегда каждая жилочка трепещет! Суорбек, вам знакомо это ощущение?
Ваш покорный слуга вынужден в данном вопросе проявить понятную, вероятно, скромность, ибо и тогда, и сейчас он мог датьлишь отрицательный ответ. Как-никак я не обладал сколько-нибудь значительным опытом, владел оружием весьма посредственно ине имел природной невосприимчивости к страху, коей отличался капитан-генерал. Но ведь это был не кто-нибудь, а сам НикомоКоска, хохотавший в лицо страху!
Но в тот момент из его красиво очерченных губ вырвался отнюдь не хохот.
– Что-то неладно, – пробормотал он через некоторое время, и все немедля изготовились к действию. Его люди по долгому опытузнали, что Никомо Коска был наделен особым, почти магическим чутьем на опасность, шестым чувством, если угодно, далековыходящим за пределы восприимчивости обычного человека. Не могу судить, воспитал ли Коска это чувство в ходе своейпродолжительной и зачастую болезненной практики, или это был его врожденный талант, но ваш скромный обозреватель имелвозможность несколько раз наблюдать его проявления и ни в коем случае не решился бы отрицать его истинную действенность. Словкостью акробата вскочив на ноги и мгновением позже оказавшись в позолоченном седле – насколько я понял, это был дарвеликой герцогини Сефелины Осприйской после знаменитой победы в Островной битве, которую одержал для нее Коска, – капитан-генерал прогремел:
– К оружию!
В мгновение ока несколько двадцаток воинов оказались в седлах и помчались вниз по склону холма к Эверстоку, оглашаяживописную долину гулкими яростными боевыми кличами. Поданный при помощи зеркала сигнал подвиг другой отряд, скрытнорасположившийся в лесу по другую сторону поселения, начать атаку одновременно с первым, так что ни у одного мятежника неосталось шанса ускользнуть из этих сокрушительных клещей. В сражении Рота действовала слаженно, аккуратно и точно, какдрагоценные часы, мастером-часовщиком которых был Коска, а каждый из пятисот человек занимал в этой огромной машине точноопределенное для него место.
Сколько раз могло стукнуть сердце в груди, пока лошади мчались во весь опор к ограде городка? Не могу точно назватьколичество ударов, но их, определенно, было немного! Сколько еще времени потребовалось неустрашимым воинам из Роты, чтобыворваться в укрепление, подавив нерешительное сопротивление на стенах? Вряд ли больше! Я не стану слишком сильно углублятьсяв достойные прискорбия подробности последовавшей битвы по той причине, что ваш скромный обозреватель, опасаясь засобственную жизнь, держался в известном отдалении от самых горячих точек боя, равно как и потому, что следует щадитьделикатность чувств тех дам, коим доведется читать сии записки, и не в последнюю очередь потому, что описание подобногозверского сражения, удар за ударом, плохо соответствует потребностям культурного читателя.
Позвольте мне лишь заметить, что я наблюдал действия капитан-генерала в бою, и тот человек, что с друзьями был кроток иласков, как котенок, перед лицом врага превращался в тигра и даже превосходил сего зверя! Никто не мог сравниться с ним вбыстроте и меткости метания ножей, равно как и в смертоносном искусстве фехтования! В одном из эпизодов сражения, который вашобозреватель наблюдал собственными глазами, один выпад сверкающего клинка Коски сразил сразу двоих противников! Проткнулнасквозь. Нет! Прошил. Нет! Я бы сказал, что насадил два куска корчащегося мяса, как гуркский мясник насаживает мясо на вертел,дабы зажарить над огнем. Потоки крови пропитали разглаженный ветром песок на улицах, мятежники, из распоротых животовкоторых вываливались все еще трепещущие внутренности, валялись и стенали, захлебываясь в собственной крови или жалкимженоподобным визгом умоляя о пощаде, которую никто не давал. Им разматывали кишки вдоль улиц, выкалывали глаза, сгустки ихмозгов облепили плетни, дабы стать кормом для мух. Неумолимая сталь жестоко расчленяла тела, предоставляя содержимоеживотов в виде комков шевелящихся кишок заботам безжалостной пыли! О, такова отвратительная правда войны, от подробногоописания коей мы, цивилизованные люди, не должны отворачиваться, хотя оно и заставляет нас содрогаться от ужаса!
– Мы должны защитить жителей! – прогремел, заглушая шум битвы, капитан Джубаир, который, хотя и родился в Гуркхуле и былсредоточием всех предрассудков, свойственных его нации, научился у Коски милосердию и снисходительности к слабым, совершенночуждым его темнокожей расе. Простой разум этого обычно доброго и заботливого гиганта сейчас пылал гневом из-за того, чтобеспомощные обыватели подвергаются серьезной опасности, и он дрался как разъяренный слон.
Хотя обозревателю и показалось, что прошла целая вечность, праведная ярость Роты была столь пылкой, что битва явила собойлишь ряд ужасающих эпизодов; вероломные мятежники были полностью окружены, разбиты и преданы мечу – о счастливый шанс идоказательство справедливости дела, за кое стояла Рота, – без единого раненого с ее стороны. Коска обрушил возмездие напрезренный сброд с такой ужасающей скоростью – не быстрее яростная буря полосует землю слепящими молниями, – что те неуспели даже приступить к обещанному истреблению заложников, и драгоценные заложники, все до одного, были освобождены от узи, улыбаясь, счастливо воссоединились со своими изнемогавшими от слез родными.
Существовала еще одна опасная угроза совсем иного рода, ибо кровь воинов кипела на огне битвы, и нельзя было исключить,что кое-кто из них, спокойный и сдержанный, как агнец, при более благоприятных обстоятельствах может забыться и устремиться напоиски добычи. Но Коска вскочил в подвернувшийся фургон и столь мощным гласом – и столь ласковыми словами – призвал всех кспокойствию, что Рота тут же вернулась к дисциплине, подобающей цивилизованным людям.
– Я скорее предпочту, чтобы мы ушли отсюда голодными, – заявил своим солдатам достойный генерал, – нежели допущу ущербимуществу сих добрых людей, кои могут в грядущие времена провозгласить себя подданными Его Августейшего Величества Высокогокороля Союза!
И Рота как один человек разразилась восторженными криками одобрения. Один скромный воин, терзаемый муками совести,вернул лукошко с яйцами доброй домохозяйке, из чьего курятника скрытно изъял их, сопроводив сей поступок изъяснениямиглубочайшего раскаяния и слезами искреннего стыда, но она все же уговорила его оставить эти яйца себе и, более того, убедилаблагородных и голодных воинов Роты забрать все яйца, кои наличествовали в ее хозяйстве, и от всей души, исполненнойблагодарности, воздевая к небу сложенные вместе хрупкие руки, вознесла хвалу королю и его верному и прилежному слуге егопреосвященству архилектору за избавление ее самое и ее соседей от тирании и беззастенчивого грабежа, кои осуществляли гнусныемятежники.
Ваш скромный слуга должен признаться, что и сам утирал слезы, когда среди мертвых отыскали труп благородного Суфина. Егосотоварищи не скрывали мужественной скорби и проливали реки слез, сопровождая их воспоминаниями о высоких достоинствахпокойного. И, как и всегда и во всем, Никомо Коска был здесь первым среди своих соратников.
– О, славный Суфин! – провозгласил генерал, ударяя себя в окровавленный нагрудник кирасы. – О, надежный друг сблагородным сердцем! Скорбь о твоем самопожертвовании будет терзать меня до смертного часа!
Отважный разведчик сражался как герой под не защитившим его флагом парламентера и убил более дюжины малодушныхмятежников, но все же они одолели его. Подле его изрубленного тела нашли кошель со старинными монетами, который тут жепередали капитан-генералу.
– Составьте опись этих монет, сержант Балагур, – приказал Коска.
– Я пересчитаю их, – почтительно кивнув, ответил верный сподвижник Коски.
– С ними поступят согласно нашему Правилу четвертей! Одна четверть будет поделена между нашими бравыми вояками в знакпризнания их сегодняшнего героизма! Вторую нужно передать искусному ваятелю, дабы он создал неподвластный времени монументв память нашего славного Суфина! Третью потратим на закупку припасов у местных жителей, а последнюю, четвертую, передадимим же на возмещение ущерба, причиненного мятежниками, и основание приюта для детей, осиротевших по их вине!
И снова из глоток наемников вырвались крики восторженного одобрения, ибо, хотя многие из них имели простонародноепроисхождение, все они отличались высотой духа, и низкая алчность, чуждая их прекрасным натурам, всегда занимала последнееместо среди их побудительных мотивов. Не теряя время даром, они взялись за работу, дабы привести поселок в его прежнееблагообразное состояние, погасили пожары, разожженные мятежниками в их бессильной ярости, и устранили повреждения,полученные строениями и общественными пространствами за время оккупации.
Выше я уже отмечал, что трудно было представить себе более надежного друга, но он мог быть также и непримиримым врагом ибез жалости карал негодяев и подлецов. Без гордости, но и без стыда я сообщаю, что несколько отрубленных голов самыхзакоренелых в злодействе зачинщиков мятежа были выставлены над воротами в качестве устрашающего напоминания и
