предостережения от подобных намерений. Никто не получил ни малейшего удовольствия от сего ужасного деяния, но ведь сиепроисходило в Ближней стране, далеко за пределами цивилизованного мира и вне юрисдикции Союза или даже Империи, если можноприменить это высокое понятие к сей погрязшей в невежестве нации. Умудренный богатейшим опытом Коска преподалзлоумышленникам этот жестокий урок, чтобы избежать куда более крупных кровопролитий в дальнейшем. Такова ужаснаяарифметика войны.
– Мы должны быть милосердны, если для этого выпадает хоть малейшая возможность, – заявил мудрый и справедливыйполководец. – Обязаны! – И он с силой стукнул могучим кулаком по несокрушимой ладони. – Но приходится с горечью констатировать,что всеобъемлющего милосердия мы не можем себе позволить. – Он возвел очи горе, туда, где над городской стеной вздымались сужасающе равнодушными лицами эти ужасные предупреждения, уже привлекавшие к себе внимание окрестных птиц. – Головы накопьях, – произнес он и сам покачал головой. – Ужасный, прискорбный, но, увы, необходимый обычай.
– Ваша сдержанность, генерал, достойна всяческого уважения, – заметил почтенный инквизитор Лорсен. – Инквизиция ЕгоВеличества настоятельно требует сурового наказания виновных и всемерной защиты невинных.
Местные жители умоляли Коску остаться у них, подносили ему цветы и даже предлагали золото, дабы склонить его на это, но онотказался.
– В Ближней стране есть и другие города, стенающие под гнетом мятежников, – сказал он. – Я не могу позволить себе отдыхать,пока не достигнута благородная цель, поставленная наставником Пайком, и предатель и мятежник Контус не передан в цепях в рукиинквизиции, дабы дожидаться королевского правосудия.
– Но почему бы вам, генерал Коска, и вашим людям не согласиться провести у нас хотя бы ночь в тишине и покое? – спросилгородской голова. – Или хотя бы веселый часок. Неужели триумфальным освобождением нашего скромного городка вы не завершилиопределенный этап своих трудов?
– Премного благодарен вам, – ответствовал великий человек, положив ему на плечо тяжелую руку, – но я и так позволил себечересчур много тишины и покоя. – Прославленный солдат удачи Никомо Коска покрутил кончики напомаженных усов между большими указательным пальцами и обратил всевидящий взгляд к западному горизонту. – Если за сорок лет, что я воюю, мне и удалосьчему-то научиться, так это тому, что благие дела… не имеют завершения.
А кому сейчас легко?
Она ненавидела Сипани.
Гнусные туманы, застилающие глаза, и гнусную хлюпающую воду, и гнусный вездесущий запах гнили. Гнусные вечеринки, имаски, и попойки. Забавы: все беспрестанно забавляются или, по меньшей мере, делают вид, будто забавляются. А гнусныелюдишки гнуснее всего. Сплошные подонки, все до одного – что мужчины, что женщины, что дети. Лжецы и глупцы все доодного.
Каркольф ненавидела Сипани. И все же снова оказалась здесь. И кто же – невольно подумала она – в итоге глупец-то?
Впереди, в тумане, раскатился взрыв визгливого смеха, и она, стиснув ладонью рукоять меча, скользнула во тьму ближайшегопарадного. Хороший курьер не доверяет никому, а Каркольф была лучшей из лучших, но в Сипани она доверяла… менее чемникому.
Из мглы показалась очередная кучка искателей развлечений. Мужчина в маске, изображавшей луну, указывал пальцем наженщину, пьяную настолько, что она не могла толком удерживать равновесие на своих высоких каблуках и то и дело падала. Всехохотали, один хлопал в ладоши, так что развевались кружевные манжеты, как будто напиться до такой степени, что не способенустоять на ногах, очень смешно. Каркольф закатила глаза и попыталась утешиться мыслью, что эти люди на самом деле ненавидятвсе это точно так же, как ненавидела она, в тех случаях, когда пыталась позабавиться.
Каркольф, одиноко стоявшая в непроглядной темноте парадного, поморщилась. Проклятие, ей остро требовался отпуск. Слово«забава» как-никак было ее вторым именем. И что же? Она превращается в тухлую воблу. Вернее говоря, уже превратилась, асейчас делается еще хуже. Становится одной из тех людей, которые презирают весь мир. Неужто из нее получается подобие еепапаши, чтоб ему ни дна, ни покрышки?
– Что угодно, только не это, – чуть слышно поворчала она себе под нос.
Как только гуляки скрылись в ночи, она выскочила из своего кратковременного убежища и двинулась дальше – не слишкомбыстро, но и не слишком медленно, беззвучно ступая мягкими подметками по сырой брусчатке и надвинув ничем не примечательныйкапюшон так, чтобы не вызывать в нем подозрений и чтобы казалось, будто человеку в общем-то есть что скрывать, но, кроме него,эти тайны никому не интересны. Таких в Сипани было более чем достаточно.
Где-то западнее должна мчаться по широким проспектам ее бронированная карета, высекая ободьями колес искры из мостовойна мостах; шарахаются в стороны испуганные прохожие, кучер хлещет лошадей по взмыленным бокам, следом, сверкая влажными оттумана доспехами в свете уличных фонарей, скачет дюжина наемных охранников. Если, конечно, люди Старателя еще неподсуетились: град стрел, визг лошадей и людей, грохот экипажа, падающего с дороги, лязг стали, и в завершение всего замо?кдорожного сейфа срывается зарядом взрывчатого порошка, алчные руки, отмахиваясь от едкого дыма, откидывают тяжелуюкрышку… а там пусто.
Каркольф позволила себе чуть заметно улыбнуться, погладить чуть заметную выпуклость на боку – кое-что, пришитое длясохранности к подкладке куртки.
Она велела себе собраться, сделала еще несколько шагов и спрыгнула с набережной канала, пролетела над маслянистой водойтри шага, разделявшие набережную и полусгнившую баржу, палуба которой заскрипела, но выдержала, когда Каркольф,перекатившись, легко поднялась на ноги. Идти в обход, через мост Финтин, было далеко, к тому же этот путь был весьма людным иотлично просматривался, а вот эта лодка всегда была привязана здесь, в тихом темном месте, позволяя срезать изрядный крюк.Каркольф позаботилась о том, чтобы суденышко тут стояло. Она вообще старалась оставлять на волю случая как можно меньше. Посвоему собственному опыту она хорошо знала, что случай может оказаться настоящим подонком.
Из полумрака каюты выглянуло изрезанное морщинами лицо, окруженное клубами пара из кипящего котелка.
– Кого нелегкая носит?
– Никого. – Каркольф приветственно махнула рукой. – Так, мимоходом! – Она перепрыгнула с качающейся палубы напротивоположный берег канала и скрылась в воняющем плесенью тумане. Так, мимоходом. Прямо в порт, чтобы успеть к началуотлива и отбыть в своем веселом стиле. Или хотя бы в тухлом. Где бы Каркольф ни побывала, везде она была никем. Везде и всегда:так, мимоходом.
А восточнее должен ехать в компании четверых наемников этот идиот Помбрин. Вряд ли его легко спутать с нею – усы, там, и всепрочее, – однако когда он завернется в точно такой же броский плащ с капюшоном, то со спины сойдет за двойника. Этот жалкийсутенер свято уверился пустой башкой своей, что сможет выдать себя за нее и поможет ей, достойной даме, не желающей делатьсвою связь достоянием широкой публики, встретиться с любовником. Каркольф вздохнула. О, если бы так… Она утешилась,представив себе, как Помбрин растеряется, когда эти балбесы – Глубокий и Мелкий – выстрелом собьют его с седла, как ониудивятся, увидев усы, как будут с нарастающим бешенством ощупывать и рвать его одежду и, в конце концов, несомненно, вспорютему живот, чтобы… не найти ничего.
Каркольф снова пощупала бугорок на боку и прибавила шагу. Все это там, а она здесь, идет средним из трех маршрутов, одна,пешком, по тщательно подготовленному пути, проходящему по задворкам, узким проходам, всеми забытым проходным дворам илестницам, через обветшавшие дворцы и многоквартирные дома, через ворота, оставленные открытыми в соответствии с тайнымидоговоренностями, а в конце короткий переход по сточной трубе, и она окажется возле самого порта, имея еще час-другой взапасе.
И вот, покончив с этой работой, она непременно устроит себе отпуск. Она потрогала языком маленькую, но весьма болезненнуюязвочку, которая недавно появилась у нее во рту, на губе. Она ведь только и знает, что работу. Может быть, съездить в Адую?Навестить брата, увидеть племянников… Сколько им лет-то? М-м-м? Нет! Невестка такая лицемерная мизантропка. Из тех людей,которые обо всем на свете говорят с этакой ехидной ухмылочкой. Глядя на нее, Каркольф сразу вспоминала папашу. Может быть,братец потому и женился на этой гадкой тетке…
В сводчатую подворотню она нырнула под звуки музыки. Скрипач либо настраивал инструмент, либо совершенно не владел им.Ни то ни другое не удивило бы ее. На замшелой стене болтались, хлопая на ветру, клочья бумаги – дурно отпечатанные листовки,призывавшие сознательных граждан восстать против тирании Змеи Талинса. Каркольф усмехнулась. Граждане Талинса вбольшинстве предпочитали думать о том, как бы прилечь, а не восстать, а оставшихся можно было назвать как угодно, только не
